- Я с тобой никогда не бываю груба, - возразила Даша, слегка как будто побледнев.

Север подумал, что не столько негодование на несправедливые упреки мужа потрясло ее и заставило подтянуться, сжаться в единый сгусток воли, сколько ужаснувшая ее молодую душу мысль о действительной простоте жизни, способной и впрямь вывести ее на дорогу, на которой муж видел ее уже сейчас. А тогда действительно танцы, грубость, раскрасневшаяся ошалелая рожа среди каких-то взметнувшихся цветов и пестрых лент...

- Это верно, согласен, - кивнул Павлик Тушнолобов. - На словах не бываешь. Но твоя плоть остается грубой, твердой, черствой, ты ее из церкви вовсе не выносишь просветленной, вот в чем суть. Ты просто от чего-то отделываешься в церкви, от какого-то, может быть, страха, а света в ней не ищешь и не берешь. Твоя плоть мне хамит, дерзит.

- Я слишком красива для тебя? Тебя пугает мое превосходство?

- Я уже не в том возрасте, чтобы в плотской красоте, тем более в женской, видеть светлое начало и залог справедливости. Я, положим, и лба не перекрещу, входя в храм, но я вижу его красоту, сотворенную красоту, я нахожу там свет и совершаю восхождение. От церкви к церкви - это мое духовное восхождение.

- Да хочешь... хочешь, ты сейчас из-за меня будешь страдать как не знаю что? Я устрою это! - бесновалась Даша.

- Есть в монастыре паломники, бывают старики и старухи, бредущие от монастыря к монастырю, от святыни к святыне? - как будто в наивном незнании спрашивал Павлик.

- Найдутся, - ответил Север.

- Я уйду с ними! Тебе нужна жертва, Даша? Ты ее получишь!

- Видишь, как он уже мучается? - отнесся Север к Даше.

Она с отвращением взглянула на мужа.