В прошлом, уже, собственно говоря, безвозвратно утраченном, он бойко перелистывал страницы дальних и близких странствований, были у него жены, одна другую сменяя и все уже, на его счастье, исчезнув, а в последнее время он завел самоличное дельце по части художественных промыслов, и на капиталы от него мог еще какое-то время без боязни голода и нищеты просуществовать. Север часто вздыхал, сокрушаясь о бессмысленной молчаливости души, не умеющей должным образом выразить потребность в устойчивости и совершенстве. Со многими эпохами в его жизни старение безболезненно покончило; он не то чтобы перечеркнул прошлое, что и невозможно, а бросил страсть жить будто бы слишком привычной жизнью, резко прервал бывшее с ним и прекрасным летним днем приехал сюда с одним только более или менее толстым кошельком и связкой самых любимых книг. Он и зажил здесь спокойно, и все шло наилучшим порядком, пока бесовская игла не соткала искушения. Тогда Север Глаголев вгляделся в полюбившийся ему город с некоторым возбуждением и страхом.

Мимо его окошка прошлепал глубокий, настоящий старик. Север разговорился с ним, восклицая:

- Дедушка! Как же вы живете при такой-то ветхости?

Старик смеялся целым оркестром, звуки шли из заменявшего губы и рот провала, из круглых дыр носа, даже из его ушей что-то валило, окутываясь похожим на табачный дымком.

- Живется! - объяснил он кратко.

- Я еще художник, не сдаюсь. Поэтому мне творческая энергия обеспечивает силу и жажду жизни. Творчество - это и есть слияние божественного и человеческого, - веско устроил философию Север Глаголев.

Скрывая свои реальные беды, нищету и неухоженность, старик не без игры и карикатуры потребовал у своего юного собеседника клятву, что он, вопреки своим унылым настроениям, не сделает над собой ничего жуткого и богопротивного. Север понял, что это городской сумасшедший, и не осудил, а полюбил себя за то, что вот так ненароком заговорил с ним.