В комнатенке, где обитал муж, у окна, торчал колченогий мольберт. К нему был присобачен холст. Именно "присобачен" - криво, неуклюже... Как он сам! Сам такой! И что ж он там намуровал, Сальвадор, несчастный? Я сняла очки и протерла их краем халата. На кое-как загрунтованном холсте был нарисован мужчина в длинном бледно-зеленом балахоне. По его плечам черным потоком лились синевой отливающие волосы. Тонко прорисованное лицо, казалось, светится в раме из этих волос... Лицо-то какое красивое! Я еще раз протерла очки и водрузила их себе на нос. Ух! И что его сподвигло нарисовать такого потрясающего мужчину? Педик он, что ли? И не удивлюсь!

Алик вышел из подъезда и завернул за угол. Желтенькая авоська качалась в такт его шагам. За углом веками воняла роскошная питерская помойка. Казалось, что люди выбрасывают туда мусор прямо из окон домов, но он ни разу не видел ни одного человека в окрестностях этих домов и непосредственно помойки. Алик пристроил авоську на деревянный ящик и глубоко вздохнул. Он делал это уже в сотый, тысячный раз, но всегда это получалось удивительно и больно, как впервые... Он расправил руки, будто собирался взлететь, оторвался от земли, задел ботинком ящик, авоська упала, и Алик подумал, как бы не запачкалась...

Он летел все выше и выше в тусклое питерское небо, отбрасывая со лба иссиня-черные волосы. Через полчаса в магазине закончится перерыв. Он принесет жене шампанского. Непременно.

18 января 2000