Как ни берёг он маму, однако два года назад не уберёг — позволил ей отправиться за покупками одной. Он тогда крутил любовь с Дарлинг, и мама позвонила в не самый подходящий момент.

 - Сына, надо бы купить соевой пасты, сахарин и стеротомикс. Ты зайдешь по пути к Белчеру?

 - Мам, я… Я сейчас не могу. Я не на работе. Ты меня не жди сегодня, ладно?

 - Ты не придешь?

 - Ну, видишь ли… Нет, я тут… с Майком. Мы…

 - А, — улыбнулась мама. — Понимаю, не объясняй. Ладно, тогда я сбегаю на тридцать девятую, хорошо?

 - Нет, мам!

 - Но у нас кончилась паста.

 - Мам!

 - Я быстро. Осторожно. Как мышка — шмыг туда, шмыг обратно.

 Когда на следующий день он вернулся и зашел в их маленькую комнатушку, мама сидела на кровати, а на лице ее застыла эта деревянная улыбка гуимплена.

 Сто раз потом он проклинал себя и Дарлинг (через полгода она тоже попалась гуимам, где–то в девятом районе), сто раз пытался заставить себя ввести маме не снук, а что–нибудь, что навсегда избавило бы единственного дорогого ему человека от этой безумной маски, обезобразившей мамино еще красивое лицо. И возможно, однажды, он бы в конце концов решился, если бы не Эрджили.

***

 Он скорее физически почувствовал, чем услышал, возню за мусорными баками. Быстро повернувшись в ту сторону, выхватил из кармана и надел на руку шипованый кастет, занял стойку готовности.

 Просто так, пустой рукой, бить гуимов бесполезно: под кайфом они не чувствуют боли. И даже хороший удар в челюсть, который нормального человека немедленно уложит в нокаут, не доставлял их атрофированным мозгам особого беспокойства, они лишь на время теряли ориентацию в пространстве. Бить гуима нужно было только в жизненно важные органы и желательно — чем–то твердым, чтобы причинять хотя бы переломы. Учитывая то, что в последнее время гуимплены старались не нападать поодиночке, а снук не вызывает такой заторможенности, как другие наркотики, успешно отбиться от нападения двух–трех снукеров было непростой задачей даже для хорошо подготовленного бойца.