- А еще норовит встать поближе и прижимается, прижимается! Однажды зазывал меня к себе, обещал угостить чем-то вкусным. Представляю себе это угощение! - Она грубо хохочет и закидывает одну свою длинную красивую ногу на другую длинную и красивую, при этом халатик ее разъезжается так, что моему обозрению предстает часть довольно чахлой, не до конца развитой груди. Ей откровенно любопытна реакция милиционера, но я не доставляю такого удовольствия, сидя с рассеянным видом и размышляя, что в те времена, когда нам преподавали виктимологию, эта наука была еще в совершенно младенческом состоянии. Спрашиваю:

- Сколько вам лет?

- Шестнадцать. А что?

- Молодой организм, - качаю я головой. - Боюсь, простудитесь.

Она снова хохочет, но уже не так уверенно.

- Когда вы последний раз видели Черкизова?

- Ну... месяц назад или больше.

- А вчера вы были дома?

- Вчера я была в Ленинграде. С классом, на экскурсии.

Я поднимаюсь, она капризно надувает губы:

- Вы уже уходите?

- Вечером зайду еще. Мне надо поговорить с вашими родителями.

- О чем это? - вскидывается она.

Я выдерживаю мстительную паузу. Потом нехотя:

- Все о том же: о Черкизове.

- Да, а что с ним случилось? - наконец-то интересуется она.

- Его убили.

- Как?! - от ее веселости не остается и следа. Я не без злорадства отвечаю:

- Очень просто. Позвонили в дверь, он забыл спросить, кто там, и открыл. Жуткая история, - добавляю я, выходя на площадку и спускаясь вниз по лестнице. Она стоит в дверях побледневшая, судорожной рукой перехватив халатик у горла.

И так далее, и тому подобное. Я хожу из квартиры в квартиру, задаю вопросы. "Вы что-нибудь видели? Вы что-нибудь слышали? В котором часу вы гуляете с собакой? Когда ваш сын приходит с работы?" И не удивляюсь тому, что никто ничего не слышал, никто ничего не видел. Только количество вопросов может перейти в качество.