— Не противопоставляй меня парням, ротный. Да, я слабее каждого из вас, и любой из этих бритых волков легко проткнет меня пальцем. Но я отличаюсь от любого в казарме только страховкой, выплаченной семье за погибшего в забое отца. И как вы, я так же рос в "экономически убыточной зоне". И как вы, перебивался с сухарей на воду… Но я упрямый, ротный, я очень упрямый. И когда смог поступить в университет, то пер к своей цели, не считаясь с насмешками и голодными обмороками. И работал там, где сейчас растут их браться и сестры. И лечил их травмы и огнестрел… Я очень упрямый. Поэтому в бой эти парни пойдут со всей необходимой "дурью", и я не буду их хоронить из-за очередной проворовавшейся крысы в погонах… Не хочешь — пойду один. Но нужную дыру в заборе вы мне все равно покажете.

— Дурак, — поставил окончательный диагноз седовласый капитан, протягивая мне бутерброд. — Садись чай пить, медицина… А то с голодных воспоминаний тебе еще что примерещится…

Рано утром вместо зарядки я сидел в каптерке, не выспавшийся, но довольный, и заканчивал упаковку последней личной аптечки. Единственная проблема, которая беспокоила меня тем утром — на кого навьючить два рюкзака с запасными вакцинами и препаратами?

Неделя перед передислокацией осталась у меня в памяти как один изжеванный дерганый клубок: пустопорожняя беготня, куча каких-то феерически бездумных бумажек и сорванные голоса штабистов, метавшихся между директивами из центра и глухим ворчанием недоукомплектованной бригады. Еще вспоминаются два слова, которые одинокими горошинами болтались у меня в голове: "клоун" и "сиротинушки".

Клоуном вашего покорного слугу назначил один из накрахмаленных писарей. Хлесткое слово мигом прилипло, и до вылета никто из остающихся на базе меня по другому и не называл:

— Где этот клоун?

— Кто?