Самые разнообразные шумы и звуки слышны были в комнате деревянного домика. Часть из них, должно быть, производил ветер, натыкавшийся на своем пути на какие-нибудь препятствия. Часть, должно быть, дождь. Капли падали на стекло окон, слегка постукивая; попадавшие на стены постукивали чуть громче; и глухо ударяли по рубероиду попавшие на крышу. Течь в углу также вносила свою лепту в общий хор, заставляя позвякивать металл ведра или всхлипывать воду. Старый бук продолжал скрести и шуршать своими ветвями по задней стене бунгало. Позже к этому многоголосию присоединилось еще что-то. Поначалу оно казалось лишь отзвуком или призвуком чего-то старого, давно звучащего, но Джи знал заранее, что это появится, и теперь ждал, когда этот новый звук усилится. Так и получилось. Нечто шумело все сильнее и сильнее. Что очень утешало Джи.

Как бы аккомпанируя общему хору, запела, зашипела струйка пара, вырывавшаяся из носика чайника, — носик был надтреснут, так что в сумерках, при неровном свете свечи походил на раскрытый клюв птицы. И шум, и производившая его струйка пара постепенно менялись: первый становился сильнее, громче и назойливее, вторая уплотнялась, удлинялась и тем самым удлиняла носик на несколько сантиметров — так казалось в сумерках, — а затем теряла форму и превращалась в обычное облачко пара.

Какое-то время Джи не подавал никаких признаков того, что он слышит и видит все эти «демонстративные проявления готовности». И только когда крышка чайника стала своего рода показателем давления, выросшего до такой степени, что пар начал выталкивать ее из чайника и принуждал к подпрыгиваниям и позвякиваниям, Джи зашевелился. Сняв чайник с керосинки, он перелил часть его содержимого в кружку, затем поставил его на пол у правой ноги, чтобы впоследствии было удобно взять его и снова наполнить кружку.