— Готово, — нервно сказал Хоппи.

— Дай-ка посмотреть, — сказал Фергюссон. Он взял проигрыватель и поднес его поближе к лампе.

Видел ли он? — гадал Хоппи. Понял ли он? И если понял — что он думает? Возражает он, не возражает — или просто испуган?

Молчание продолжалось, пока Фергюссон проверял проигрыватель.

— Где ты взял новую пружину? — вдруг спросил он.

— Нашел на верстаке, — не моргнув глазом ответил Хоппи.

Все обошлось. Фергюссон если и видел что-то, то ничего не понял. Фокомелус расслабился и почувствовал ликование, полное удовольствие вместо тревоги; он улыбнулся мастерам и оглянулся вокруг в поисках нового задания.

Фергюссон спросил:

— Ты нервничаешь, если за тобой наблюдают?

— Нет, — сказал Хоппи, — люди могут пялиться на меня сколько душе угодно. Я знаю, что я — другой. На меня пялятся с тех пор, как я родился.

— Я имею в виду, когда ты работаешь?

— Нет, — снова сказал Хоппи, и его голос звучал громко, может быть, слишком громко. — Прежде чем у меня появилась коляска, — сказал он, — прежде чем правительство обеспечило меня хоть чем-то, мой папаша обычно таскал меня на спине в одеяле. Как рюкзак. Как индианка — ребенка.

Он застенчиво рассмеялся.

— Понятно, — сказал Фергюссон.

— Так было в Сономе, — продолжал Хоппи, — где я вырос. У нас были овцы. Однажды баран боднул меня, и я полетел в воздух. Как мяч.

Он снова засмеялся; оба мастера молча смотрели на него, прервав работу.

— Держу пари, — сказал один из них после паузы, — что ты приземлился и покатился.

— Да, — подтвердил Хоппи, смеясь. Сейчас они все смеялись: и Фергюссон, и мастера; они представили, как это было: семилетний Хоппи Харрингтон, без рук и ног, только голова и туловище, катится по земле, вопя от испуга и боли. Это выглядело смешно, Хоппи знал и рассказывал так, чтобы было смешно; он заставил их смеяться.