Так вот, о самолете. Не знаю, какой уж обезьян его вел и в каком состоянии (а еще утверждают, что в авиационных экипажах сухой закон!), но только реактивная эта бандура при аварийной посадке развалилась аж на три неодинаковых части. Чего спрашивается проще: на, тебе, на здоровье — справа уютная одиннадцатимильная взлетная полоса 08, не хочешь — слева, на Карнавальном мысе площадка для летающих тарелок, очень удобная, между прочим. Месяц назад заземлялись с визитом гомноиды из созвездия Собачьих Псов, и ничего, серьезно почти никто не пострадал.

Ну, сели, как уж сели, чего ж теперь! Хотя мне и своих проблем хватает. Вот, например. Позавчера у нашей Пегги издох последний лабораторный кролик, служивший ей для опытов, где по-быстрому новых натырить, ума не приложу! А ум-то у меня ого-го! По крайней мере, я так думаю.

На всякий аховый или страховой случай послал двоих подчиненных, кого поменьше жалко, к упавшим частям третьей и второй. К первой посылать бессмысленно — там пилотская кабина, с ними все равно ничего худого произойти не может, как известно, пьяному море по колено, тем более, дружелюбные джунгли. Данила Фломастер, житомирская орясина и по совместительству поселковый маляр, насильственным пинком был отправлен к отвалившемуся хвосту — так ему, бестолковому, и надо, давно у меня на Данилу растет ядовитый зуб. Стало быть, уважаемый наш мясник Оксфорд Кембриевич неохотно поплелся на другой конец острова к остаткам центрального пассажирского салона — будет знать, как выдавать свинячьи потроха под уксусным маринадом за гусиное фуа-гра в малиновом соусе! Тьфу, мерзость! Вспоминать противно! А вспоминать надо, дабы увековечить сие незаконное деяние для потомков. Пусть думают, что у нас тут не произвол, а справедливое соблюдение моих полномочных диктаторских прав! Будто я когда напрашивался! Но, об этом неудачном эпизоде моей скорбной жизни запишемся позднее».

За шесть… э-э-э… за семь-восемь, но никак не двенадцать часов до описываемых в дневнике событий.