«Я скоро вернусь», — шепчешь ты дорожке от слезы, надеясь, что мама тоже услышит.
Снаружи сиделка прикрывает стеклянную дверь, отделяющую палату мамы от остальной больницы. «Вам нужно еще что-нибудь?»
«Может, какое-нибудь успокаивающее? Она очень напугана, и…»
«Доктор уже прописал ей успокаивающее — да и морфий тоже. Я могу ввести ей в любое время, когда скажете».
Ты киваешь и кусаешь губы.
(Хороший мальчик, делай все, как надо, говорят Гости. Никогда не знаешь, смеются они над тобой или нет, так что пока еще это мгновение не слишком тебя затянуло, прекращай наблюдение и переходи к действию.)
«Я не хочу, чтобы она вырубилась, ясно? Она захочет попро… попрощаться со всеми, и я хочу, чтобы она была в сознании».
«Обещаю, она не вырубится».
«Тогда, пожалуйста, дайте ей сейчас».
Сиделка кивает и смотрит на тебя — у нее очень недурные серые глаза, верно? В точности, как у твоей бывшей жены, но пока ты думаешь над этим, время уходит, и тебе приходится попросить сиделку повторить то, что она только что сказала.
«Мы можем что-нибудь сделать для вас, или вашей сестры?»
«Нет, спасибо. Я просто хочу, чтобы мама почувствовала… Я хочу сказать, она так долго была больна, и мы, Лизбет и я, мы…»
Сиделка кладет руку тебе на лоб. Пальцы у нее теплые и мягкие, впервые женские пальцы прикоснулись к этому месту за… полтора года? Два? Кто помнит?