Между тем Достоевский, автор "Бедных людей", был в то же время переводчиком "Евгении Гранде" и, по-видимому, чувствовал, что его роман, так новаторски выглядевший в России, по западному счету стоит рядом с "Клариссой Гарлоу" – и по духу, и по своей эпистолярной форме. Русский европеец, Достоевский, как и весь его круг, был втянут в жизнь Запада, заглянул в двойственность души "маленького человека", ставшего угнетателем, деспотом. Не находя "реальных" бытовых персонажей и ситуаций, отвечавших его интересам, он шаг за шагом все больше изменял реализму XVIII века, с которого начал, и создавал фантастические характеры, действовавшие в фантастических обстоятельствах.

Белинский этого не понял и не мог понять. Возвращение к романтизму, только что изжитому, казалось ему бесплодным эпигонством, и великий критик приписал фантастику "Хозяйки" полному упадку таланта, на который он когда-то возлагал большие надежды.

Однако ускоренное и скомканное развитие характерно не только для России. В начале XX века лучшие японские писатели причисляли себя к направлению "сидзэнсюги", то есть натурализму. Но под европейским натурализмом японцы понимали очень широкий и пестрый круг явлений XVIII-XIX веков. В их глазах все европейское и "верное природе" сливалось, как спицы в быстро движущемся колесе.

Развитие китайской литературы Нового времени совсем "неправильно". Литературная и идеологическая модернизация захватывает Китай очень поздно и как-то внезапно. Европа открывается китайскому сознанию вдруг, от классицизма до символизма. Возникает духовный хаос, настолько невыносимый, что спасением могла показаться простота "мыслей Мао Цзэдуна". Этот путь никак не напоминает классические европейские переходы от Просвещения к романтизму, от романтизма к реализму и т. п., с развертыванием каждого "стиля", успевшего стать стилем жизни по крайней мере в течение целого поколения, а иногда двух-трех поколений. И некоторые эксцессы "смещенного и уплотненного" развития нельзя приписывать глупости русских или китайцев. Это историческое несчастье.