– Что с тобой? - тревожно спросила она.

– Ерунда, - пробормотал он сдавленно. - Старость, что еще?

– Ну, Володенька, побегу я? - сказала она просительно.

– Да, конечно... пора... иди... - согласился он, прислушиваясь к своей боли.

Лукьянцева порылась в сумочке, достала записную книжку и шариковую ручку, затем, старчески щурясь, торопливо начеркала адрес. Неровно вырвала листок и отдала Маликову.

– Заходи завтра.

– Завтра не смогу, - озабоченно сказал Маликов.

– Тогда послезавтра.

– Н-не знаю, право... - Маликов пошевелил сведенным болью плечом. - Но на днях буду непременно, - пообещал он, зная, что визит этот не состоится никогда.

На остановке почти никого уже не было. Полупустой троллейбус с освещенными в сумраке окнами, грузно покачиваясь и мигая поворотным огоньком, подруливал к остановке. Маликов сказал, что ему не на этот.

– Жаль, - сказала Лукьянцева. - Значит, на неделе ждем. - Она быстро пошла к дверям троллейбуса.

Когда Зина вошла в салон и поглядела в окно, он помахал ей рукой.

Провожая троллейбус взглядом, Маликов почувствовал облегчение. Он избегал этих встреч, потому что они напоминали ему о его вине, сознание которой было тем сильнее и мучительнее, что ничего изменить было невозможно. Многое меркло и исчезало в стареющей памяти, но тот эпизод не тускнел. Ни до, ни после него он не заслужил укоров совести. Одним из первых поднимался в атаку, не щадил себя, тысячу раз мог быть убит, но ни на миг не дрогнул. Честно носил немногочисленные награды. Но и это было слабым утешением. Память упорно возвращалась к тому бою, и он заново переживал все, что тогда произошло. Это стало для него самым тяжелым наказанием - наказанием без конца и снисхождения за давностью лет.