Миледи Маб покачала головой, сохраняя скорбное выражение лица. Как будто ей выпала обременительная обязанность ознакомить несмышленого младенца с нелицеприятными сторонами взрослой жизни.

– И опираясь на камень сей, вы отказались от абсолютов этики, эстетики и норм рыцарский морали, смешав добро и зло в единый серый цвет. И восхитились множеством полученных оттенков, как будто в самом деле произошли от обезьян.

Я хотел возразить, что на Эйнштейна в данном случае она возводит напраслину, что в раскрепощении общества повинен Фрейд, а возможно, и Дарвин, и 68-ой год, но промолчал, потому что в этот самый момент был осенен другой, более насущной мыслью.

– Сколько вас?

– Все, сколько есть. Весь народ.

Я ахнул.

– А если я против?

– Я это не обсуждаю, – просто сказала она. – Только поверьте, что вам будет дешевле обойтись без войны.

Я был невежлив. Точнее, я был достаточно вежлив, чтобы уделить этому продолжающемуся бреду или скорее галлюцинации столько драгоценного времени, какой бы прелестной ни была крошечная особа на моем письменном столе. Дипломатия – дипломатией, дама любого размера вправе рассчитывать на мою учтивость, но до определенной степени. Предел есть всему, и учтивость не сковывает меня, когда я вижу, что ею пользуются для ущемления моих интересов. Писк и возня за прижизненным изданием "De nova Stella" Тихо Браге заставили меня подняться на ноги, решительно пересечь комнату и поднять книгу, за которой обнаружилась взлохмаченная парочка. Девушка попыталась втиснуться в щель между переплетами, молодой человек отважно выхватил булавочную шпажонку. Я легко прихлопнул бы обоих одной газетой.

– Вы что же, – растерянно произнес я, – намерены тут размножаться?