Мы стояли на невысоком холмике над деревней, что располагалась главным образом на склоне у кромки темных озерных вод. Домики сложены были по большей части из синевато-пурпурного талботширского камня, хотя встречались и черно-белые постройки из дерева и штукатурки с красновато-коричневыми черепичными крышами. Похоже, некогда это был весьма живописный ярмарочный городишко, а теперь вот пришел в запустение. Повсюду виднелись следы упадка и тлена – дома в большинстве своем обветшали, створные окна облупились, трубы покосились, двери сорвались с петель, церковное кладбище, сады и общинный выгон густо заросли сорной травой.

Ничего живого взгляд не различал – ни людей, ни скотины; везде нависала зловещая пелена безмолвия. Повсюду вокруг, по другую сторону тракта и на окрестных холмах, раскинулись обширные лесные угодья: там росли сосны и кедры, дубы и ели. Дикое и удручающее зрелище представляла собою та высокогорная долина в быстро сгущающихся сумерках, в тусклых лучах угасающего солнца.

Рядом со мною кто-то заговорил, и мне понадобилось целое мгновение, чтобы осознать: это задумчивый спутник мой нарушил молчание. Накануне днем, и позже, когда всех нас приютил на ночь постоялый двор, и в течение всего сегодняшнего дня он почитай что ни с кем и словечком не перемолвился. Теперь же, сдвинув шляпу на затылок, так что наружу выбились непокорные, тронутые сединой локоны, он словно обуздал на миг тревожные мысли, уж в чем бы они ни заключались, и меланхолично оглядывал окрестности. Бремя страха в душе его вроде бы сменилось сожалением.

– Одиннадцать лет, – пробормотал он.

– Да-да? – откликнулся я, едва справившись с изумлением.

– Одиннадцать лет ныне канули в прошлое.

– Ах вот как. А вы вполне уверены?

– О да.

– Право же. Одиннадцать лет прошло с тех пор, как?..