Даже Обед Марш изменился в своем отношении ко мне. Он вполне охотно принимал от меня деньги, но был хмур, неразговорчив и, очевидно, желал, чтобы я вышел вон из его лавки как можно скорее. Но я достаточно хорошо дал ему понять, что не уйду, пока не получу ответа на свои вопросы.
Я хотел знать, что такого я сделал, что люди так от меня шарахаются.
– Это все дом, – наконец, вымолвил он.
– Я – не дом, – резко бросил я, не удовлетворившись ответом.
– Ходят разговоры, – сказал тогда он уклончиво.
– Разговоры? Какие разговоры?
– О вас и овце Бада Перкинса. О том, как оно было, когда Сет Бишоп был жив. – Он вдруг перегнулся через прилавок, приблизив ко мне свое темное жучиное лицо, и отрывисто прошептал: – Так они говорят, что это Сет вернулся.
– Сет Бишоп давным-давно уж умер и похоронен.
Он кивнул;
– Да, часть его. А другая часть, может, и нет. Я вам точно говорю: лучше всего сейчас вам отсюда убраться. Пока есть еще время.
Я холодно напомнил ему, что снял этот дом и заплатил за аренду, по меньшей мере, на четыре месяца – с тем, чтобы, если захочу, жить здесь до конца года. Сразу же после этого он замкнулся и не желал разговаривать о моем пребывании здесь вообще. Я, тем не менее, давил на него по поводу подробностей жизни Сета Бишопа, но все, что он хотел или мог мне оказать, явно сводилось к набору смутных, неуверенных намеков и подозрений, широко известных в округе.