- Вот мы и дома, - сказал Сергей. - С новосельем!

В первые дни они спали на раскладушке, подальше от окна, и неудобство тесноты не казалось им мучительным. По ночам, прислушиваясь к вздохам, скрипам и шорохам старого дома, они наделяли его душой, шепотом придумывали ему биографию и переводили жалобы его на человеческий язык. Они привыкали к дому, к его неуюту, к чужим запахам, к половицам, истертым чужими ногами, к виду из окна, который ушедшие считали родным и привычным и ждали только, чтобы и дом привык к ним и стал считать их своими.

У Сергея был отпуск, вернее, то неопределенное состояние, возникающее при переходе из одного слоя жизни в другой. Он закончил институт, на работу еще не устроился и, порвав привычные связи, еще не успел завести новые. С самого утра он занимался ремонтом, приспосабливал дом к себе, как старую одежду, обновлял, омолаживал. Складывал печь, штукатурил стены, стеклил окна. Дом изменялся, молодел, но эта молодость была сродни гриму, наложенному неопытной рукой на лицо старика. Свежевыструганная дверь напоминала протез, новые ступеньки крыльца походили на вставные зубы, пахнущие смолой рамы, чуждые привычному косяку, резали глаз. Казалось, что дом противился омоложению - по ночам с шорохом отваливалась штукатурка, с устрашающим треском оседал потолок, печь дымила и почти не грела. Сергей не отчаивался, он знал, что дом приручить нелегко, и когда струйка дождевой воды сбегала прямо в постель, он отодвигался, подставлял таз и, слушая голос воды, говорил Свете:

- Наш домовой совсем разошелся. Купи ему творога со сметаной. Может, подобреет.

Они втянулись в эту странную игру, чуть ли не всерьез веря своим выдумкам. Оставляли творог за печкой, и когда наутро миска оказывалась пустой, не удивлялись. Скорее всего, творог съедали мыши, но хотелось верить, что и в самом деле домовой принимал дары, но все равно продолжал свои бесчинства - куролесил, топал ногами по чердаку, стучал в подполе, дул в трубу, да так, что сажа вырывалась черным облачком и оседала на беленой стене.