Я остановился на верхней ступени, но тут же почувствовал руку на своей спине, слегка подтолкнувшую меня вперед, не мягко и не резко. Я пошел по холлу по направлению к желтому свету.

Это был кабинет. Я заглянул в открытую дверь. Передо мной за обшарпанным письменным столом сидел грузный мужчина в пальто с бархатным воротником и курил сигарету в мундштуке из слоновой кости. Голова у него была слишком крупной по сравнению с телом: огромная квадратная башка, заросшая черной спутанной шерстью. Его лицо лоснилось, как будто было покрыто белой эмалью, а тяжелая нижная челюсть казалась голубоватой от густой жесткой щетины. Он сидел вполоборота ко мне, его черная бархатная шляпа была сдвинута назад, на затылок, а локтем он небрежно опирался на бумаги, лежащие на столе, как бы подчеркивая, что это вообще-то не его кабинет, сам он не привык пользоваться такими задрипанными кабинетами, а этот просто пришлось одолжить на время для срочного дела. Он взглянул на меня, когда я остановился в дверях, немигающими бледно-голубыми глазами, пустыми, ничего не выражающими, словно бы и не живыми. Казалось, что его настоящие глаза спрятаны за этими и смотрят на меня оттуда, не давая мне возможности заглянуть в них.

Один из моих конвоиров снова подтолкнул меня, направляя в комнату. Я остановился перед столом, глядя на сидящего передо мной человека. Те двое оставались позади, я их не видел. Только услышал, как за моей спиной с легким щелчком закрылась дверь,— так безвозвратно, как будто последняя горсть земли легла на засыпанную могилу.

Человек за столом вынул изо рта сигарету и указал мундштуком на деревянный стул, стоявший напротив него.

— Садись.

Его хриплый голос был совершенно бесстрастным.

Я сел, сложил руки на коленях, не зная, что мне с ними делать, встретился с ним взглядом — с глазами его глаз — и пожалел, что не могу перестать моргать.

Он посмотрел на одну из бумаг, разбросанных по столу, и спросил: