— Да ладно,— возразил я.— Я же не всегда проигрываю. Последнее время карта не идет, но это может случиться с каждым…

— Заткнись,— сказал он.

Я заткнулся. Он продолжал:

— Один только вопрос — что ты делаешь для Наполи? — Он демонстративно посмотрел на свое запястье, где поблескивали массивные часы на тяжелом золотом браслете.— У тебя десять секунд.

— Я не работаю на него,— сказал я.

Юный белокурый эсэсовец передвинулся в поле моего зрения справа. Никто не произнес ни слова. Мы смотрели на человека за столом, а он смотрел на часы, потом он кивнул головой, опустил руку, взглянул на эсэсовца.

— Займись им.

— Я не знаю никакого Наполи! — закричал я в отчаянии.

Эсэсовец подошел ближе и взял меня за правую руку, а второй парень — за левую, и они подняли меня, стащив со стула.

— Я вообще не знаю никого по имени Наполи! — орал я.— Честное слово, клянусь Богом!

Они подняли меня так высоко, что я касался пола только носками, и быстро поволокли к двери, а я вопил не переставая, не веря, что все это происходит на самом деле.

Мы были уже в дверях, и тут вдруг этот, за столом, оборвал все мои вопли одним словом, произнесенным подчеркнуто мягко:

— О'кей.

Эти двое тут же развернули меня, подтащили обратно к стулу и усадили на прежнее место. У меня болели плечи и руки, я охрип и, кажется, был на грани истерики, и я не сомневался, что волосы мои поседели. Но я был жив. Я сглотнул, заморгал и взглянул на человека за столом.

Он медленно кивнул.

— Ну хорошо. Я тебе верю,— сказал он.— Мы тебя проверяли, узнали, что вы кореши с Фалько, и решили, что надо кое-что уточнить. Так, значит, ты не работаешь на Наполи?

— Нет, сэр,— выпалил я.

— Хорошо,— повторил он.— Как Луиза перенесла все это, не знаешь?