— Ряженый? Ночью?
— Ты не придуряйся. Еще раз явишься, точно пулю в лоб получишь, понял?
— Да не ходил я к вам, мужики! Правду говорю!
— Ну-ну... Говори, почему не хочешь, чтоб я дом купил? Утащил из него что-то, боишься, что откроется?
— Да нет же! Что там утащить-то можно? Давно все разворовано, сами, чай, видели.
Гости переглянулись.
— Смотри у меня! — погрозил кургузым пальцем Миха. — Я тут, надо будет, все вверх дном переверну. Дай срок!
Чужаки помолчали тяжело, дыша перегаром, потом развернулись дружно, как по команде, и вышли один за одним.
Простонали под ботинками половицы. Хлопнула дверь. Мелькнули за окном тени; широкая ладонь легла на стекло, сжалась в кулак — и исчезла.
— Да что же это делается, Вася? — жалобно спросила жена, заглядывая в комнату.
— Из-за денег все, Света... — сказал Василий, слепо глядя в телевизор. — Почуяли волки поживу... Эх, не успел я... Чуть-чуть не успел...
* * *Вечером того же дня черный человек явился всей деревне. Вышел он из леса, с той стороны, где вроде бы был похоронен отец Гермоген со своей семьей. Зина Горшкова как раз отвязывала козу, что паслась у кустов. Выпрямилась с веревкой в руках, глянула — и аж затряслась.
Черная фигура словно плыла над травой. А сквозь нее тускло просвечивали белые березовые стволы.
Вдовая Танюша Смолкина, живущая на краю деревни, вышла запереть рассевшихся по насестам куриц. Увидела бредущего мимо человека в рясе, поняла, кто это, взвизгнула — и осеклась, вмиг онемев. Три дня потом еще заикалась.
Алексей Злобин, заядлый рыбак, вытащил из пруда проволочную вершу, вынул пяток карасиков, на чешуе которых отсвечивала вечерняя заря, повернулся к стоящему сзади ведру — и остолбенел, открыв рот.