Ну или на такой вот громадине: вон колеса-то, шире тракторных.

В доме что-то громыхнуло — будто железяку какую уро­нили или специально бросили, и Анна Николаевна вздрогну­ла. Вспомнилось, как лет пять назад вот такие же вот заез­жие убили старушку в соседнем Ивашеве, вынесли из дома все иконы и фарфоровый сервиз.

Много людей сейчас повадилось по заброшенным дерев­ням ездить: одни полы в заброшенных избах снимают, дру­гие по чердакам разное старье ищут, третьи просто хулига­нят — оставшуюся мебель крушат, стекла бьют, печи раску­рочивают. Забавы, ради могут целую деревню подпалить.

А этим-то что надо? Почему тихо приехали, ночью, с за­брошенной стороны? Заблудились, настоящей дороги не знали или таятся?

В заколоченном окне мелькнуло что-то, и Анна Никола­евна совсем перепугалась. Забыв о ягодах, пригнулась, по­вернула назад. Сперва быстро шагала, оглядываясь, потом не выдержала, побежала. Пока добралась до крайней жилой из­бы, все прокляла: и себя, старую, неуклюжую, и сапоги не­удобные, и портянки некстати сбившиеся, и тропку неров­ную. Ворвалась в деревню красная, задыхающаяся, едва жи­вая. Переполошила спавших еще Степановых: забарабанила им в окно, крича сама не понимая что, торопясь высказать все сразу, а оттого сбиваясь, впустую тараторя.

Ну чисто сорока.

Иван Степанов вышел на крыльцо с ружьем. В трусах, фуфайке на голое тело — и с заряженным ружьем на руках. Спросил, колко оглядывая округу из-под седых бровей:

— Что?

И Анна Николаевна вдруг сообразила, до чего смешны и надуманны ее страхи, потерянно махнула рукой и, чувствуя, как отнимаются ноги, опустилась на скамью, что была вкопа­на еще отцом нынешнего хозяина...