С площадки между шестнадцатым и пятнадцатым этажами виден двор от первого корпуса до четвертого. Видны большие контейнеры, ржавые и пустые, куча щебня прямо перед входом в четвертый корпус, котлован, трубы, которые отсюда кажутся россыпью спичек. Видна Стена, но для того, чтобы разглядеть ее, как следует, нужно высунуть в разбитое окно голову. Над ее серой лентой заметна темная полоса колючей проволоки. Во всем Доме нет ничего более исправного и надежного, чем эта колючая проволока под высоким напряжением.

Где-то на уровне десятого этажа за спиной у меня послышалось хрипение и кашель. Это включился репродуктор. Они висят на всех лестничных площадках, такие большие ржавые коробки с прорезями на передней стенке. Включаются и выключаются они так же неожиданно, как и комнатные радиоточки. Сначала репродуктор плевался кашей помех и треском, а потом его прорвало:

– …передачу для тех, кто не спит… – на дворе стоял день, из окон было видно тускло-желтое небо. – Начнет ее наш специальный корреспондент с репортажем из района затекания. Поскольку Меркурий расположен в четвертом доме, концерт по заявкам наших радиослушателей мы переносим в район затемнения.

Потом он снова поперхнулся, и какой-то визгливый женский голос продолжил:

– А майонез по три двадцать и весь водянистый, такой горький, и я ей говорю, у тебя же майонез весь водянистый и горький, ты что же это, по три двадцать, да что же ты делаешь такое, а она мне – ах ты, лошадь, а я ей – да что ж это такое, а она мне…

Местные радиоточки – разговор особый. Вчера, например, тарелка на стене в моей комнате целый час гоготала по-гусиному и хрюкала. Был вечер, комната до верху наполнялась хлопаньем крыльев и нестройным птичьим шумом, а за этим слышалось шевеление и вздохи каких-то крупных животных. Я уныло глядел на нее, а потом швырнул несколько бутылок, после чего радиоточка вдруг задумчиво сказала: