Тяжелая рука лежала у меня на плече. Пальцы впивались в мою кожу, словно когти зверя. Больно. Я с трудом разлепил веки и невольно застонал, когда тусклый свет ударил по глазам, привыкшим к темноте.

«Неужели это мой голос? Хриплый, надсадный, как у старика».

Я приподнял голову, и все вокруг поплыло, пошло разноцветными пятнами.

– Сергей!

Чужая рука помогла. Подтолкнула, и я сел, опираясь о рубчатый пол. Над головой была лишь одинокая лампа аварийного освещения, и ее едва хватало, чтобы разглядеть рубку, узкую, как стенной шкаф. Железный пол, железные стены, экран. Вот и все. Посадочный блок рассчитан только на то, чтобы слетать на поверхность и подняться обратно. Его ведет один пилот, которому не нужен полноценный жилой модуль.

– Ты как?

«Нужно повернуть голову. Больно и неприятно. Но нужно. Кажется, мне знаком этот голос». – Я обернулся. И все вспомнил.

Кирилл Александрович Осипов, палубный офицер в звании капитан-лейтенанта, вот кто находился рядом со мной. Его круглое лицо с широкими азиатскими скулами покрыто капельками пота. Воротник черной формы космофлота расстегнут, кадык жадно ходит вверх-вниз. Волосы на висках, тронутые серебром, грязные и сальные. Он старше лет на двадцать, я для него всего лишь мальчишка, которого надо утешать. И лгать тоже нужно, ибо ложь во спасение – не ложь.

– Нормально, – отозвался я, чувствуя, как пульс отдается в висках барабанной дробью.

Он нашарил мою ладонь и пожал ее, словно здороваясь.

– Выберемся, мы обязательно выберемся, – сказал он. – Я ввел программу посадки, рассчитанную на самые слабые перегрузки. Так перевозят драгоценные и хрупкие приборы. Еще пару витков – и мы начнем снижаться.

– Хрупкие приборы, – повторил я. – Человек – это самый хрупкий прибор.

– Все будет хорошо, Сереж. Мы сядем на эту планету чисто и легко, как на параде.