Я встал и оделся примерно в 9:30, сильно раздраженный тем, что план моей работы претерпел столько изменений из-за беспокойства. Я быстро совершил туалет и отправился в зал, страстно желая забыться в хлопотах.

И тут, когда я машинально посмотрел в сторону комнаты Сола, я увидел, что дверь слегка приоткрыта. Я подумал, что он уже поднялся и работает наверху, в солярии, а потому не стал останавливаться. Вместо этого я заторопился вниз по лестнице, чтобы на скорую руку приготовить себе завтрак. Войдя на кухню, я нашел ее в том же виде, как оставил прошлым вечером.

После легкого завтрака я вновь поднялся наверх и зашел в комнату Сола.

И тут, с некоторым испугом, я обнаружил, что он еще на постели. Я говорю «на», а не "в", поскольку одеяла и простыни были отброшены в сторону, причем яростно отброшены, и свисали перекрученными жгутами на деревянный пол.

Сол лежал на нижней простыне, одетый только в пижамные штаны; грудь, плечи и лицо покрывали крошечные капли пота.

Я наклонился и встряхнул его, он лишь забормотал в сонной апатии. Я снова встряхнул его ожесточенно, и он в раздражении отвернулся.

— Оставь меня в покое, — раздражение его нарастало.

Молчание.

— Ты знаешь, я...

Он остановился, словно вновь был близок к тому, чтобы заговорить о чем-то, о чем не должен говорить.

— Ты — что? — спросил я, ощущая в себе горячий прилив огорчения.

Он ничего не сказал, лег на живот и зарылся лицом в белизну подушки.

Я потянулся опять и потряс его за плечо, в этот раз более грубо. Он резко дернулся и почти закричал на меня:

— Убирайся отсюда!

— Ты собираешься рисовать? — спросил я, нервно дрожа.