И настолько действенными оказались нахлынувшие предчувствия, что я отложил в сторону нераскрытый блокнот и неиспользованную ручку и заторопился в зал, заторопился в комнату Сола, как будто там происходило что-то не то.

Его неожиданный, нелепый храп в тот же миг принес мне облегчение. Но улыбка моя была недолгой и тут же исчезла, когда я увидел на прикроватном столике наполовину опустошенную бутылку ликера.

От потрясения я похолодел. Мелькнула мысль о дурном влиянии, хотя я и не знал, где его источник.

И пока я стоял над распластанной фигурой, он застонал и повернулся на спину. Он спал одетый, но одежда для сна была растерзана и помята. Я заметил, что он небрит и чрезвычайно осунулся, а налитый кровью взгляд направлен на меня, как смотрят на чужака.

— Чего тебе? — спросил хрипло Сол с неестественной интонацией.

— Ты в своем уме? — сказал я. — Ради бога, что?..

— Вон отсюда, — вновь сказал он мне, своему брату.

Я уставился на его небритое лицо и, хотя знал, что черты могут быть искажены от выпитого, не мог отогнать мрачного предчувствия. В какой-то мере он был непристоен — и дрожь отвращения пробежала по мне.

Я собирался забрать у него бутылку, когда он рванулся ко мне, взбешенный. Рука его промахнулась — чувство пространства была притуплено спиртным.

— Я сказал, убирайся вон! — закричал он в ярости, на щеках его выступили красные прожилки.

Я попятился прочь, почти в ужасе, потом развернулся на каблуках и заторопился в зал, дрожа от потрясения, от неестественного поведения моего брата. Я долго стоял по другую сторону двери, прислушиваясь к тому, как он, постанывая, беспокойно ворочается на постели. И я чувствовал, что вот-вот заплачу.