Он не шевельнулся, когда я слабо потряс его плечо. Я назвал его по имени и был потрясен хриплым, резким звучанием собственного голоса. Я повторил имя, он с ворчанием шевельнулся и открыл один глаз, чтобы взглянуть на меня.

— Я болен, — пробормотал я, — Сол, я болен. Он повернулся на бок, спиной ко мне. Болезненный всхлип сотрясал мое горло.

— Сол!

Он, казалось, дернулся всем телом, затем его руки, вытянутые вдоль, сжались в костистые белые кулаки.

— Убирайся отсюда! — заорал он. — Оставь меня в покое, иначе я убью тебя!

Его нагоняющие страх слова отбросили меня от кровати, от того места, где я стоял, онемело глядя на него. Дыхание разрывало мое горло. И я услышал, как он жалобно бормочет себе под нос:

— Почему день длится так долго?

Тут я задохнулся от кашля, моя грудь заболела от пламенной боли, я поплелся в свою комнату и заполз на кровать, двигаясь наподобие старика. Я опустился спиной на подушку, натянул одеяла и лежал так, дрожащий и немощный.

Так я проспал весь день, урывками, ибо сон перемежался с приступами резкой боли. Я не в состоянии был подняться, чтобы поесть и попить. Я мог только лежать, дрожа и всхлипывая. Я чувствовал себя раздавленным жестокостью Сола ко мне, в той же степени, что и физическими страданиями. Боль была столь же, до чрезвычайности, жестока. Настолько, что во время одного из приступов кашля я заплакал, как ребенок, колотя по матрасу слабыми, неловкими кулаками и в исступлении стуча ногами.

Все же, я думаю, и тогда я плакал из-за большего, чем боль. Я плакал потому, что единственный брат не любит меня.

Казалось, та ночь пришла скорее, чем приходила какая бы то ни было ночь в моей памяти. Я одиноко лежал в темноте, молясь онемелыми губами, чтобы ему не причинили никакого вреда.