Карпентер в очередной раз открыл окно и выглянул наружу. Он опять ничего не увидел, кроме серой мутной мглы. Продолжая всматриваться, он поднял левую руку и сделал движение ладонью вверх. В тот же миг рука Тримейна двинула ручку скорости. Грохот двигателей перешел в мерный гул. Карпентер как ни в чем не бывало уселся на место, продолжая тихонько насвистывать. Он спокойно, даже беззаботно посмотрел на приборную доску, потом, обернувшись к Тримейну, как бы между прочим, спросил:

— Вы там, в летной школе, слыхали что-нибудь про такую странную штуку, как критическая скорость полета?

Тримейн торопливо бросил взгляд на приборную доску и тут же увеличил скорость. Карпентер улыбнулся, взглянул на часы и дважды нажал кнопку связи.

Над головой сержанта-стрелка, стоящего у выходного люка, зазвенел звонок. Он посмотрел на застывшие в напряженном ожидании лица готовых к прыжку людей и кивнул.

— Осталось две минуты, джентльмены.

Он попробовал приоткрыть дверцу, чтобы убедиться, что ее не заклинит в нужный момент. В отсек сразу ворвался рев двигателей, а с ним свистящий порыв ледяного ветра. Парашютисты обменялись взглядами, в которых прочитывалось беспокойство, не укрывшееся от сержанта, и он сказал, прикрыв дверцу:

— Да, джентльмены, в такую погоду и собаку за порог не выгонишь.

Командир Карпентер, опять высунувшийся из окна, вполне разделял это мнение. Пять секунд на этом арктическом холоде под снежным обстрелом — и лицо покрывается ледяной коркой, пятнадцать секунд — и кожа теряет чувствительность, которая с адской болью возвращается, когда снова окажешься в относительном тепле кабины. Но Карпентеру пришлось терпеть, чтобы углядеть Вайсшпитце. Он прилежно тер замшей защитные очки и терпеливо, немигающим взглядом всматривался в серую мглу, надеясь увидеть цель раньше, чем самолет врежется в гору.