прав, ибо его дела куда важнее моих; все равно мать этого мужчины никогда не сможет меня уважать, и будет права, ибо с самого начала я оказался не в силах вызвать в ней уважение; все равно ни одна женщина больше не скажет мне "люблю", и будет права, ибо я никогда не решусь позвать ее, боясь очередной вины, боясь предать уже трех; все равно у меня не будет новых друзей, ибо душа моя не способна создать ничего нового; эта скованность собой, эта обреченность на себя доводили меня до исступления, мне хотелось все взорвать, сжечь, и я давил на неподатливую педаль "крещендо" так, что стрелки на шкалах трепетали подле ограничителей, - вот о чем я думал, играя сыну свою сонату, и вот о чем я думал, когда ускользнули последние отзвуки вибрирующего эха, погасли холодные мечущиеся огни и наступила тишина.

- Такие цацки, - сказал я и откинулся в кресле.

- Потрясающе... Что-то итальянское, да?

- Верно, я немного стилизовал анданте. Заметно?

- Очень заметно, и очень чисто. Эти зеленые всплески - как кипарисы.

- Усек? - удовлетворенно хмыкнул я. - Знаешь, была даже мысль в Италию слетать.

- И что же помешало? - спросил сын с улыбкой, но мне вновь почудилась настороженность в его глазах.

- Да ничего. Не собрался просто. Собственно, что там делать? Про пинии Рима все до меня написали.

- Действительно! - облегченно засмеялся он. - Респиги, да?

- Молодец. Память молодая... Так что, понравилось, что ли?

Он помедлил, прислушиваясь к себе.

- Пожалуй... Только зачем ты так шумишь?

Сердце мое сжалось.

- Все вокруг так... - я запнулся, подыскивая слово, - так бессильно... не знаю. Хочется проломить все это, чтобы чувствовать себя человеком. Вышло искусственно?

- Нет, очень мощно! Просто... приходишь домой усталый до одури, и хочется чего-то нежного, без надрыва и штурма, чтобы, - он усмехнулся, чувствовать себя человеком.

Мы посмеялись. Потом я опрометчиво сказал: