Я ответил:

- Похоже потому, что вроде бы цель у изображенного была та же, что у космонавта Гагарина, а непохоже оттого, что сделано такое "одеяние", кто знает, может быть, и в самом деле, в другом звездном мире.

Гагарин еще раз улыбнулся и оставил в книге Анри Лота свой автограф, и она стала реликвией, которую я храню, как неоценимую память о первом космонавте Земли. И когда я вижу на площади его имени в непомерной высоте фигуру человека из нержавеющей стали, в пружинной позе готового к прыжку в межзвездные дали, я вспоминаю его улыбающегося, живого.

И я достал свою реликвию при встрече с другим космонавтом, высоким, статным, с "властными" бровями, противоречившими его обаятельной простоте общения. Это он в трудную минуту, когда сгустилось облако тревоги над отрядом космонавтов, потерявших в полете замечательного своего собрата Комарова, один поднялся в космос, чтобы доказать безопасность предстоящих космических полетов, испытав космический корабль так, как бесстрашно испытывал перед тем новые самолеты.

Недаром Георгий Тимофеевич Береговой стал Героем Советского Союза еще в дни Великой Отечественной войны и, как летчик-испытатель, открыл вновь дверь в грозный космос.

И этот человек, живая легенда, запросто приехал ко мне домой, оставив ценную для меня надпись в своей книге "Угол атаки", в которой упоминал об удачном моем предвидении конструкции луноходов, добавив, что теперь надо думать о "марсоходе", чтобы путешествовать по былым руслам высохших рек и водоемов в поисках следов исчезнувшей марсианской цивилизации.

Тут я достал свою реликвию с "Великим богом марсиан". Береговой, конечно, знал ее.

- Ах, Юра, Юра! - печально сказал он, глядя на автограф. - Он-то, как и мы, верил в неземные цивилизации. А вот высокие умы начали сомневаться. Говорят об уникальности жизни на Земле, а потому, дескать, ее нужно сохранить от ядерного уничтожения, словно жизнь человечества менее ценна, если есть у нас в космосе соседи.