Прослав только головой покачал и зашагал к своим саням. Мертвых крестоносцев уже сложили вместе с мясом, причем три телячьих полти кнехты перекинули из саней Бронислава к нему. Серв спорить не стал, а лишь подумал, что не мешало бы забросать их сеном - авось забудут. Бомбардиры про мясо не думают, а кашевары про повозку с бомбардой тем более могут и не вспомнить. Он скинул попону с Храпки обратно в сани, на туши, и тряхнул поводьями, одновременно помогая кобылке тронуться, потянув сани за полоз вперед:

- Н-но, пошла!

Лошадка на удивление легко сдвинула груз, и Прослав с облегчением опрокинулся в повозку - на ходу не страшно.

Оруженосец барона тем временем вел жеребца рыцаря под уздцы, не обгоняя обоза, но и не отставая от него. Дворянин, оставшийся без тяжелой кирасы и без копья, неустойчиво покачивался в седле, словно оказался в нем впервые в жизни.

- Не доедет никуда барон, - покачал головой серв. - Как есть, не доедет. Хотя и гордый. Умрет, но ко мне не ляжет.

К Прославу, на свежее сено, между бомбардой и тремя шматами заиндевевшей телятины, барон Аугуст Курт Михаил де Толли действительно не попал. Его положили к Харитону, среди мешков с ячменем.

Потому, как примерно через два часа пути он начал клониться вперед, и в конце концов тяжело шмякнулся с седла вниз.

Сервы перепугались сильно, остановили сани и, забыв про лошадей, кинулись к дворянину, подняли на руки, отнесли на мешки, укрыли большущим овчинным тулупом, который рыбак взял ради трескучих зимних холодов, но пока обходился.

- Никак, помер барон?

Оруженосец, на время забыв разницу в происхождении и положении своем, выхватил меч, поднес клинок к губам господина. Промороженная сталь подернулась легкой дымкой.

- Жив, - с облегчением кивнул воин и размашисто перекрестился. Видать, кровь все еще сочится, вот и слабеет. Коли сегодня не спечется, к утру преставится. А перестанет истекать - за неделю на ноги станет. Рана сама не страшная. Просто широкая.