Сервы де Толли, хотя и кивали, скидывали шапки и приговаривали: - Слушаюсь, господин, - тем не менее преспокойно продолжали заниматься своим делом. Однако постепенно все образовалось: пришедшие из общей колонны баронские кнехты привычно поставили шатер, поднесли камыш, дрова. Запылали костры, распространяя вокруг себя волны тепла. Один из воинов, почтительно поклонившись, поднес пажу большую деревянную миску с горячим варевом. - Господина барона нужно перенести в шатер, - в последний раз попытался отдать хоть какое-то распоряжение юный дворянин. - Его сапиместкие сервы горячим бульоном отпаивают, господин, - мягко ушел от прямого отказа воин. - Он у них в меховые тулупы завернут, на мягком сене лежит... - Ладно, не тревожьте больного, - отмахнулся оруженосец, понимая, что его опять не послушаются. - Пусть отдыхает. Он уже предвкушал, как сейчас по телу растечется горячее тепло от еды и горящих вокруг палатки костров, а воздух внутри самого парусинового шатра станет по-летнему жарким. И тогда он сможет уйти внутрь и лечь спать с поистине королевскими удобствами. "Распорядиться нужно, чтобы дежурных у костров оставили, - подумал он, но потом махнул рукой. - Сами догадаются". Неподалеку весело ржали лошади. Распряженные, расседланные, облегченные от доспехов скакуны, отогнанные в сторону от лагеря - чтобы куч своих людям под ноги не рассыпали, сейчас жизнерадостно кувыркались в снегу, дрыгая в воздухе тонкими длинными ногами, наскакивали друг на друга грудью. Впрочем, некоторые уже успели набаловаться и теперь стояли парами, положив морды на круп друг другу.

Примерно так же вела себя и почти тысяча коней, резвящихся на льду Луги в шестидесяти верстах от ливонского лагеря. Шестидесяти: это по прямой. А если следовать хитрым изгибам двух превратившихся в зимние дороги рек - то получалось и все сто двадцать, если не больше.