Ещё он копал чайной ложкой ямки в красной земле Торндейла и строил себе домик из мусора, разбросанного по двору: старого столика для швейной машинки, погнутого колеса от велосипеда, красно-коричневой жести, длинного пластмассового шланга и листа ржавого железа. У Сайрина в саду не было ничего, кроме поломанных деталей машин и пластиковых упаковок, разбросанных повсюду, словно звериный помёт. Солончаки образовывали небольшие горки, и, разумеется, в саду росло перечное дерево. С одной из веток свисала драная чёрная покрышка и медленно поворачивалась от каждого движения воздуха.

Сайрин пообещал сделать из неё качели, как только найдёт верёвку подходящей длины.

Иногда Грейс брала Натана на прогулку, и Гарри шёл вместе с ними. Они направлялись к развалившемуся каркасу грузовика «холден», стоявшему сразу за воротами, и Грейс стучала палкой по колёсам, чтобы прогнать змей, которые могли прятаться внутри. Потом Натан изображал, будто он ведёт машину. Или они спускались к ручью, в котором никогда не было воды, чтобы посмотреть на эму. Или перелезали через ворота и пробирались сквозь опалённые солнцем зеленовато-серые кустарники к невысокой гряде рядом с Торндейлом. Там была глубокая яма. Сайрин ничего не знал о ней. Она существовала уже давно и не была ни колодцем, ни шахтой. Но её определённо кто-то выкопал, говорил он.

— Может быть, чтобы охлаждать там пиво.

— Ты думаешь? — Грейс никогда не понимала, шутит Сайрин или нет.

— Нет, — ответил старик. — Слишком долго идти.

— Я думаю, что это нора вомбата, — сказал Натан.

Сайрин усмехнулся.

— Я же вомбат, правда, мам? — не отставал Натан.

— Да. — Грейс не хотела говорить об этом. — Лучше ешь свой обед, Натан.

— Мама тоже вомбат. Это наш тотем.

— Дядя Фрэнк часто говорит ему об этом, — объяснила Грейс. — Сказки о Палате и тому подобное.

Сайрин ничего не сказал. Неважно, что он думал о свадьбе своей сестры Глэдис с дедушкой Грейс — а их матерью была аборигенка племени нумарбор, — своё мнение он держал при себе уже пятьдесят лет. Грейс чувствовала, что он изображал полное равнодушие, если ему что-то не нравилось или если он чего-то не понимал.