Это место за заднем дворе, на обратной стороне холма, он перекапывал ежедневно вот уже три года подряд, освежая плоть земли. А потом выпивал её — как мог, до дна, и часами чертил в дымке над долиной Золотые спирали. Это место было его алтарём, его тренировочным полем, его домом и, если так будет продолжаться, станет его могилой. Я знала, что всё тщетно — если за эти три года он ни разу не смог соткать хотя бы искры Платины, значит, ему не соткать её никогда. А значит, и не увидеть Линию. А значит, не найти дороги в Баэлор.

Если только… но я об этом я боялась думать.

— Подкрепись, — попросила я, и золотая змея, стремительно чертившая в небе виражи, дёрнулась и растаяла. Ещё до того, как Рик обернулся, я знала, что будет написано на его лице и потребовала: — Только не злись!

— Как ты не вовремя!

— Я всегда не вовремя, — ответила я с улыбкой, хотя мне не хотелось улыбаться.

Рик взял из моих ладоней горшок, быстро выпил — он всегда пил суп, а не ел, на ходу пережёвывая куски картофеля и свеклы — но вместо того, чтобы вернуться к Линии, вдруг попросил:

— Посидишь со мной?

Конечно, я не могла отказать — он всё реже и реже меня об этом просил, хотя в первые месяцы мы все вечера просиживали на этом склоне холма. А потом Рик как-то ощутил (или ему показалось, что ощутил) силу земли в этом месте, устроил свой алтарь, и началось…

Но сегодня, кажется, был особенный день. Я села на прогретую землю в нескольких шагах от перекопанного участка — туда Рик даже ступать не позволял, — Рик сел рядом и обнял меня за плечи. Я ткнулась лицом ему в подмышку. Он пахнул свежей землёй и усталостью. И горечью. И всё равно — верой.

Какое-то время мы сидели молча, и лучи закатного солнца гладили наши лица.

— Я её почти увидел, — сказал Рик.

Я подняла голову.

— Правда?

— Ты не веришь? — он нахмурился. — Почему ты не веришь?