Нет, исповедь есть тайна. И я не пошел к священнику. И к отцу тоже не пошел.

Кроме них, я мог узнать о том, как все было, только у Давины. Если она пожелает ответить. Впрочем, если не пожелает, это тоже будет ответ.

У Давины, единственной из женской прислуги, была своя комната – под самой крышей замка. Туда вела такая крутая лестница, что я изумлялся – как она при своих летах и толщине туда взбирается. А она отвечала: зато без дела сюда никто не потащится. Я у нее бывал не раз и знал, что никаких ужастей, каких ожидают от жилища ведьмы, там не водится. Никаких черепов, жаб, летучих мышей, черных котов и сушеных змей. Или это не ведьмам, а чернокнижникам положено? Если там и было что сушеное, так это травы, которыми пропахла вся комната. А Давина сидела за столом и разбирала их на кучки. И не подняла головы, когда я вошел.

– Давина, – спросил я, – ты – ведьма?

– А, – произнесла она спокойно, – до тебя наконец дошли эти слухи… Ведь говорила я твоему отцу – лучше тебе все рассказать, а не оберегать до бесконечности.

У меня подкосились ноги, и я опустился на скамейку у стены.

Давина оставила свои травы и посмотрела на меня. Но голос ее был так же спокоен.

– Знаешь, мальчик, что самое страшное на этом свете?

Вопрос ее застал меня врасплох, и я пробормотал в ответ нечто невразумительное.

– Самое страшное, мальчик, как убедилась я за свою долгую жизнь, – это дураки. А болтливые дураки, знать не знающие, о чем говорят, – худшие из них. Я не ведьма. Я лекарка и повитуха. Очень хорошая повитуха. – Давина с гордостью посмотрела на свои сморщенные руки. – Я спасла гораздо больше женщин и младенцев, чем целая толпа напыщенных болванов, которые носят мантии и бормочут по-латыни. А они заранее приговорили к смерти и тебя, и твою мать.