Они пересекли вестибюль, направляясь к лестничной клетке, в проеме которой висел гигантский светильник из красной меди, заливавший странным розовым светом стены просторного помещения. Этот свет окрашивал в розовое и стекла узких высоких окон, располагавшихся по обе стороны от парадных дверей.

– Во всем Ло-Янге, пожалуй, не сыщешь дома, подобного вашему,- заметил ученый.

– Возможно, вы правы,- откликнулся Сен-Жермен.

– Что побудило вас устроить такие окна?

– Это западная манера, очень практичная, к тому же они создают настроение.

– А этот фонарь? – Куан Сан-Же сознавал, что ведет себя не очень-то вежливо, но рамки правил хорошего тона – плохое подспорье для любознательности, приходилось их нарушать.

– Замысел – мой, на исполнение повлияли веяния различных культур: немного греческой, немного французской, немного мавританской и капля египетской.

Он ответил, почти не задумываясь, но в его памяти мозаичными пятнами вдруг загорелись воспоминания. Афины… Алкивиад, отбивающий фаллосы у прекрасных мраморных изваяний… Сколько же лет минуло с той поры? Была также и Франция. О-ля-Шапелль, монотонные распевы монахов. И малограмотный косноязычный мужчина в пурпурном плаще, распекающий горстку угрюмых, усталых рыцарей, пропускающих мимо ушей слова своего короля. Испанская Мавритания подарила ему встречу с одним знатным магометанином. Они спорили до хрипоты. Начали с математики и астрономии, а закончили попыткой определить степень воздействия знания на религию. Египет в этой мозаике был самым размытым пятном Голубоватые сумерки, храм Тота, Нил, гимны жрецов, прославляющих Имхотепа…

– Ши Же-Мэн?

– Да? – Сен-Жермен с трудом оторвал взгляд от светильника и обернулся к ученому.- Простите меня. Боюсь, ваш вопрос пробудил во мне много такого, о чем я уже и думать забыл.

Куан Сан-Же понимающе закивал и, поднимаясь по лестнице, нараспев процитировал подходящий случаю стих Ли По.