Услышав за спиной приглушенный вскрик, я снова обернулся. Движущаяся лента достигла конца, что, видимо, застигло врасплох смуглого мужчину, потому что он пошатнулся, силясь сохранить равновесие. Он повернулся и побежал. Убийство человека на виду у множества свидетелей было бы чем-то совершенно иным, чем убийство при единственном, одиноком свидетеле, хотя меня не покидала уверенность, что он пошел бы и на это, если бы счел необходимым, – и черт с ними, со свидетелями! Размышления о причинах его бегства я отложил на потом, а пока – снова побежал, на сей раз куда более решительно, уже, пожалуй, как семидесятилетний бодрячок.

Смуглый мужчина помчался прямо через иммиграционный зал к вящему недоумению и растерянности чиновников, поскольку никак не предусмотрено, чтобы люди бегали через иммиграционный зал, напротив, они обязаны задержаться, предъявить паспорта, дать краткие сведения о себе, для чего, собственно, и предназначены подобные залы. Но когда пришла моя очередь пересечь это пространство, бесцеремонность первого бегуна в сочетании с моим шатким, спотыкающимся стилем бега и окровавленным лицом привели чиновников в чувство и подсказали им, что тут что-то не в порядке. Двое из них попытались задержать меня, но я протиснулся между ними – потом, в рапорте, они не написали «протиснулся», а прибегли к другому определению – и выбежал через двери, которые только что миновал смуглый мужчина.

Вернее сказать, попытался выбежать, потому что эти проклятые двери были заблокированы особой, которая в этот момент входила в них. Девушка-это все, на что хватило времени и охоты у моей зрительной памяти, – просто какая-то девушка. Я уклонился вправо, она влево, я-влево, она-вправо. Стоп! Такое можно видеть почти ежеминутно на любом городском тротуаре, когда двое чрезмерно воспитанных людей, желая пропустить друг друга, сдвигаются в сторону с такой готовностью, что им никак не удается разойтись.