Это был вечер классической музыки перед отелем «Рембрандт». Пятая Бетховена лилась из шарманки в таком исполнении, что старый композитор пал бы на колени, вознося небу благодарность за свою почти полную глухоту. Даже с расстояния в пятьдесят ярдов, откуда я осторожно присматривался ко всему сквозь моросящий дождь, эффект был потрясающий. Свидетельством необыкновенной терпимости амстердамских любителей музыки было то, что они не заманили старого музыканта в какую-нибудь таверну и не сбросили его шарманку в ближайший канал. Старик по – прежнему позвякивал банкой на конце трости, чисто машинально, потому что в этот вечер поблизости не было никого, даже портье, который, либо был загнан внутрь дождем, либо любил музыку.

Я свернул в боковую улицу рядом со входом в бар. Никто не таился в соседних воротах, ни в самом входе в бар, да и я не ожидал никого там увидеть. Выйдя по маленькой улочке к пожарной лестнице, я вскарабкался на крышу и отыскал на другой ее стороне карниз, который находился прямо над моим балконом. Выглянув через край, я ничего не увидел, но что-то почувствовал. Сигаретный дым – но не тех сигарет, что производятся одной из многих почтенных табачных фирм, а других, – сигарет с марихуаной. Я наклонился еще сильней, так что едва не потерял равновесия и только тогда кое-что увидал, не много, но достаточно: два носка ботинок, а также полукруг горящего кончика сигареты, видимо, зажатой в опускаемой руке. Осторожно и потихоньку я отодвинулся, встал, вернулся к пожарной лестнице, спустился на шестой этаж, проник внутрь через дверь, ведущую с лестницы, запер ее на ключ, неслышно подошел к двери номера шестьсот шестнадцать и прислушался. Тихо. Я бесшумно отворил дверь отмычкой, которую прежде опробовал, и замкнул ее так быстро, как только мог, потому что сквозняк может развеять дым и это обратит на себя внимание чуткого курильщика. Разве что наркоманы не отличаются чуткостью.