Взгляд мой сохранил способность двигаться, и я воспользовался этим: взглянул на летную сумку. С одного конца из нее торчал дырчатый, как дуршлаг, цилиндр глушителя. Вот чему я был обязан своим временным параличом, оставалось надеяться, что временным, ведь если принять во внимание силу удара, можно было только дивиться, что меня не переломило пополам. В лице человека в черном не было ни удовлетворения, ни напряжения, просто спокойная уверенность профессионала. Где-то чей-то бесстрастный голос сообщил о посадке КЛМ-132 из Лондона-самолета, которым мы прибыли. И мне туманно и некстати подумалось, что никогда не забуду номера этого рейса, хотя какой тут рейс ни выбирай, случилось бы то же самое, потому что Дуклос должен умереть прежде, чем увидится со мной. Я снова перевел взгляд на Джимми Дуклоса; у него было лицо человека, приговоренного к смерти. Со спокойным отчаянием он сунул руку за пазуху и выхватил револьвер, но, чуть опередив, трое мужчин за его спиной упали на ступеньки, тотчас раздался приглушенный хлопок, и на левой стороне его плаща появилась дырка. Он конвульсивно дернулся, согнулся и упал лицом вниз, эскалатор понес его тело в зал и бросил прямо на меня.

Действительно ли моя полная беспомощность в эти несколько секунд, предшествовавших смерти Дуклоса, была следствием настоящего физического паралича – или парализовала меня неотвратимость его гибели? Впрочем, я был безоружен и все равно ничего не мог сделать. Но вот что любопытно: прикосновение его мертвого тела подействовало на меня оживляюще.

Трудно назвать это чудесным исцелением. Меня охватила волна тошноты, а по мере того, как проходил шок от удара, живот заболел не на шутку. Сильно болел и лоб, – падая, я, верно, ударился головой об пол. Все же власть над мышцами до некоторой степени вернулась, так что я осторожно поднялся на ноги – осторожно, потому что сильно кружилась голова и я мог снова оказаться на полу.