– Может быть и нет.

Тонкое бледное лицо ее было задумчивым; она слегка усмехнулась, столкнувшись лицом к лицу с непреодолимым препятствием.

– У вас там, в Сорге, дети?

– Да, двое. Я сюда приехала, чтобы получить компенсацию за мужа – у них на фабрике была авария, он потерял руку…

– До Сорга километров сорок. Пешком можно завтра к вечеру добраться.

– Я как раз об этом и думала. Но теперь везде, наверное, полицейские посты – и за городом, и повсюду на дорогах…

– Но не на тех, что ведут на восток.

– Мне немножко страшно, – тихо сказала она, помолчав немного; да, она больше уже не казалась ему цыганкой из диких степей – самая обыкновенная провинциалка, которая боится ходить одна по дорогам этой разоренной страны. Впрочем, ей и не нужно идти одной. Они вместе могли бы дойти по восточной дороге до Грассе, а потом спуститься на равнину и пробираться прямо между холмами от селения к селению, через поля, мимо одиноких ферм, пока осенним вечером перед ними не завиднеются серые стены Сорга и высокий шпиль собора. Сейчас из-за беспорядкров в Красное дороги должны быть совершенно пусты – ни автобусов, ни мчащихся машин – и они словно шагнут в прошлый век или даже в более ранние века, вернутся к своему наследию, убегут прочь от смерти.

– Вам лучше пока переждать здесь, – сказал он, когда они свернули на улицу Гейле. Она подняла голову, взглянула в его мрачное лицо, но ничего не сказала. На лестничной площадке она прошептала:

– Спасибо вам. Вы были очень добры, что пошли со мной.

– Очень хотел бы вам помочь. – Он повернулся к своей двери .

Днем окна в их квартире без конца дрожали. Мать сидела, сложив руки на коленях, и смотрела поверх цветущей герани на сияющее солнцем небо, по которому бежали небольшие облачка.

– Я пойду пройдусь, мама, – сказал Малер. Она не пошевелилась; однако, когда он уже надел пальто, сказала: