– И ты не знаешь, что с ним произошло?

– Конечно, знаю.

Она провела пальцем по краешку листка герани и сказала тихонько, точно разговаривая с цветком:

– Ну, наверное, не совсем.

– Действительно, я не знаю наверняка, застрелили его или просто упрятали за решетку, если ты это имеешь в виду.

– Ты не должен говорить с такой горечью, Малер, – сказала она.

– Мы ведь действительно толком не знаем, что с ним случилось. С ним, со всеми, кто исчезает, пропадает, кто теперь для нас утрачен. Мы ведь вообще знаем очень мало, ужасно мало. И все-таки мы знаем достаточно! Солнце светит нам и омывает всех нас своими лучами, солнце не разделяет людей на правых и виноватых, в его тепле нет горечи. По крайней мере это-то нам известно. И это великий урок всем нам. Жизнь – это дар, чудесный дар! И в ней нет места для горечи и ожесточения. Нет места. – Обращаясь к небесам, она и не заметила, как он встал.

– В ней есть место всему. Даже слишком много места. Иренталь был моим другом. Неужели и его… смерть – тоже чудесный дар?– Но он торопился и произнес эти слова невнятно, и она вовсе необязательно должна была их расслышать. Он снова сел, дожидаясь, пока мать закончит приготовления к ужину и накроет на стол. Ему хотелось спросить:"А что если бы вместо Иренталя арестовали меня?», но он так и не спросил. Она не может понять, думал он, потому что живет внутри себя и всегда только выглядывает из окошка, но двери никогда никому не открывает и никогда не выходит наружу… Тоска по Иренталю и слезы, которые он не умел выплакать, снова сдавили ему горло, но мысли уже ускользали прочь, на восток, на ту дорогу. Там воспоминания об исчезнувшем друге все еще были с ним, он представлял себе его боль, понимал, что такое горе, но и боль, и горе, и воспоминания как бы шли с ним рядом, а не были заперты в его душе. По этой дороге он мог идти под бременем печали, как под дождем.