– Нельзя же растрачивать свою ненависть впустую!– вдруг страстно воскликнул Провин.

Малер так и застыл.

– Хорошо. Теперь я непременно буду говорить вам «доброе утро». Это нетрудно. Но какая, собственно, разница? Разве для вас это имеет значение? Не все ли равно, разговариваем мы друг с другом или нет? Да и о чем, собственно, говорить?

– Нет, не все равно. У нас теперь ничего не осталось – кроме друг друга.

Они стояли лицом к лицу посреди улицы, с неба сыпался мелкий осенний дождик, вокруг сновали люди. Помолчав, Малер уронил:

– Нет, нам даже и этой малости не осталось, Провин. – И пошел от него прочь по улице Палазай к остановке своего трамвая. Но после долгой езды через весь город, по Старому Мосту на тот берег и после пешей прогулки под дождем от остановки трамвая до улицы Гейле на крыльце своего дома он снова встретил ту женщину из Сорга. Она попросила:

– Вы меня не впустите?

Он кивнул, отпирая дверь.

– Моя подруга забыла дать мне ключ, а ей самой пришлось уйти. Вот я и слонялась тут – надеялась, что вы вернетесь домой примерно в то же время, что и вчера… – Она была готова с ним вместе посмеяться над собственной непредусмотрительностью, но он не мог ни рассмеяться, ни что-либо сказать ей в ответ. Он поступил неправильно, оттолкнув Провина, совершенно неправильно. Он сам ведь все это время сотрудничал с врагами и помалкивал. А теперь должен заплатить за это молчание сполна, и цена ему будет тем выше, что говорить ему все-таки тогда хотелось и молчание превращалось в кляп. Он поднимался следом за ней по лестнице и молчал. И все-таки она явилась с той его родины, где он никогда не бывал.

– До свидания, – сказала она на его этаже, но уже без улыбки, чуть отвернув свое спокойное лицо.

– До свидания, – сказал он.

Он уселся и откинул голову на спинку кресла; мать была в соседней комнате; усталость все больше охватывала его.