— Крепкие ремни, не разорвать.

— Что делать-то будем? Неужто ты к этой гадине служить пойдешь?

— Думать надо, — отрезал Данило. — Не все тут так просто. Есть у меня одно подозрение…

— Какое?

— Понимаешь, ведь посадник этот знает, что я с обозом шел. Откуда? Наверняка знает, что не зерно, а казну везли. При дворе князя Владимира об этой казне всего человек пять ведало. Стало быть, измена.

— И потому как ты о ней догадываешься, тебя выпускать живым нельзя, — закончил я за него.

— Верно. Я ему нужен только для того, чтобы указать, куда золото с драгоценными каменьями перепрятал. Даже ежели соглашусь служить, доверия мне не будет, все одно убьют; а коли не соглашусь, тогда пытать станут.

— Выходит, что посадник своих степняков на грабежи посылает, они же и весь мою сожгли.

— Выходит так. На неподкованных лошадях и с их стрелами, чтобы думали на настоящих степняков, а не на прирученных. И вот тебе еще одна загадка: зачем посаднику отборная дружина и крепко укрепленный город, коли он собирается Владимиру верно служить, а не земли окрестные подчинять? Стало быть, выбираться нам отсюда надо, а не выберемся — смерть лютую примем.

— А как выбраться?

— У меня засапожный нож остался. Я его, когда нас вели, поглубже в сапог протолкнул. Эти дармоеды даже обыскать как следует не смогли. Смерд смердом так и останется, будь он хоть в личине князя, хоть стражника городского. Попробуй достать.

— Чего же ты сразу не сказал? — возмутился я.

— Чтобы ты учился на себя надеяться. Давай, работай.

Вначале я, повернувшись спиной, ощупал мягкое голенище. Рукоятка оказалась у самого края, хотя Данило пытался перед входом в терем затолкать ее поглубже.