– Много? Ты хочешь сказать, в нем много чего-то? Или что он очень сильный?

– Много, – упрямо повторила Виним.

– Много? В смысле – «больше, чем один»? Что у него – много друзей?

Она подумала.

– Нет. Он много. Больше-чем-один.

– Понятно.

Я посмотрел на остальных, ища объяснения словам Винни. Никто ничего не понял. Я повернулся к Джорджи, который был не выше Винни, но чуть толще ее в талии, и спросил:

– А ты как считаешь, Джорджи, старина?

Джорджи ответил мне озадаченным взглядом.

– Ты считаешь, что Прим – этот человек – тоже «сильный» и «много»?

Он кивнул.

– Много – больше-чем-один.

Джорджи задумчиво и энергично кивал головой, словно обдумывая саму идею, потом подумал еще и сказал:

– Он еще и один, тоже.

– А? Понял, он один. Один человек, да?

– Но и много… еще есть… один-много…

– Это начинает подозрительно попахивать теологией, – сказал Джон. – Один во множестве. Еще немного – и они станут мне доказывать доктрину Троицы.

– Как они сообразили все это? – спросил недоверчиво Лайем.

– Эти двое все знают, – сказала Сьюзен. – У меня все время было чувство, что Винни все знала в течение нашего путешествия.

– Ты можешь объяснить, Джорджи? – спросил я. – Объясни. Скажи больше.

Джорджи почесал пузо и сказал:

– Пьим… он… не есть человек.

– Понятно. Он не человек. А кто же он?

– Объяснить, – он выглядел так, словно у него начиналась головная боль, – он… – почесывание пуза становилось все сильнее и быстрее. Джорджи весь наморщился от напряжения. – Он… Пьим… он…

– Ладно-ладно. Не волнуйся. Ничего страшного нет в том, что ты не можешь этого выговорить.

– Он – все они, – выпалил Джорджи. – Все. Один. Много.

Он перестал чесаться. Что-то его осенило, слабый свет на горизонте его понимания. Он уставился на небо.