- Но ведь я не... - попробовал возразить я.

- Или, скажем, кибернетика... Да... - пробормотал задремавший Кибер.

- Вот послушай, расскажу тебе самую вроде бы обыкновенную историю, что случилась со мной, самым обычным человеком, здесь, на Земле. Слушай, может пригодится для какого-нибудь рассказа. А дело было так. - Взгляд Леонида стал отрешенным, будто сквозь мутное вагонное стекло он вглядывался в глубины своего прошлого. - После войны организовали в Киеве детдом на Святошино. Нас поселили в двухэтажном кирпичном доме - облупившемся, осевшем, но еще вполне приличном. Хорошо помню фасад со слоноподобными серыми колоннами, подпирающими высокий фриз, основательно загаженный голубями.

На первом этаже располагались классы, оборудованные партами самых различных размеров, окрашенными в разнообразнейшие оттенки классических школьных цветов - желтого и черного. По одному, а то и по два окна в каждом классе было забито фанерой, потемневшей и расслоившейся от дождей.

На втором этаже - спальни. Левое крыло отвели девочкам, правое ребятам. Там, где кончалась последняя наша комната и начиналась их, пролегала нейтральная полоса. Если днем с оговорками и соблюдением ряда условий, типа "вражеского" эскорта из нескольких человек, проходить на чужую сторону не возбранялось, то в вечерние сумерки (а электричества тогда часто не было) граница становилась священной и неприкосновенной. Но нарушалась, нарушалась священная линия. И с лихим уханьем мчались на прорыв самые отважные, а навстречу неслись визг, вопли, суматошный шум. И взвивались под самый потолок перья из подушек, разящих "врага".

Ели мы хоть и не совсем досыта, но и не голодали. Старшее поколение помнит, как тяжело было с продуктами в первые послевоенные годы, но нам доставляли и мясо, и масло, и консервы, оставшиеся от ленд-лиза, иногда, по субботам, белый хлеб. Мы его тогда уважительно называли булкой.

В глубине двора стоял ветхий дощатый флигелек, побеленный сероватой известкой. Его плоская, крытая прогнившим рубероидом крыша поросла травой, и зимой из-под снега, укрывающего ее, торчали высохшие жесткие стебли полыни, дрожащие под порывами холодного ветра. Флигелек использовали под склад, и громоздились в нем две огромные кучи хлама, состоящие из обломков той многострадальной мебели, которая зовется школьной.