– Ваш милость…вот как на духу! – грязная, липкая ладонь шарлатана звонко шлепнула по не более чистой груди. – Мы б сами отъехали, коли б могли…Колесо окаянное в грязюке шибко застряло! Коряга там, видать…А рессорка-то хлипкая, латаная-перелатаная. Еже встронем, весь воз пополам расползется… По досочке не собрать потом…

– Плевать мне, что там развалится! Благородные господа из-за тебя, смерд вонючий, ждут, проехать не могут! – выкрикнул рыцарь, но уже не так громко, как прежде.

– Мне жаль, милостивые господа, мне жаль, – забил поклоны вставший на колени и заползавший по телеге бродяга. – Но поделать ничего не можу. Вот кумовья о полчаса с анструментами подтянутся, мы уж тялежку вытащим, вытащим и враз вас пропустим…

– Полчаса, полчаса, паскудная рожа! – взревел рыцарь, хватаясь за плетку.

– Не балуй, ваш милость! На землях своих супостатничай, а здесь не смей, мы графски слуги!

Вначале сидевший, а потом ползавший по телеге бродяга поднялся перед эскортом в полный рост и, сбросив камзол, продемонстрировал собеседникам могучий торс и крепкие, мускулистые руки. Ни ширина плеч богатыря, ни посох, вдруг откуда-то появившийся в его руках, ни меч, заблестевший у его подручного паренька, не смогли бы удержать рыцаря от попытки разрешить дорожный конфликт силой; не смогли бы, но дали время подумать над смыслом произнесенных низкородным возницей слов.

Тарвелис находился близко. Местность была довольно открытой, и на другой стороне пруда копошилось в земле около десятка крестьян. Экипаж направлялся в город, и заезжему вельможе вряд ли понравилось бы объяснять городским властям, почему его охрана убила двух непутевых слуг графа, пусть даже обычных смердов. Одно дело отхлестать плетью обнаглевший сброд, а другое – зарубить чужих рабов. Ведь упертая, тупая чернь не собиралась сдаваться без боя.

– Ты что, грозить мне вздумал?! – Рука рыцаря оставила плеть и легла на рукоять меча. – Прочь пшел, червяк навозный!