Итак, Эдуард снова проиграл, но в этом не было ничего необычного: он не выигрывал здесь ни разу - да и не только он. Здесь не выигрывал никто. Наверно (хотя в этом он не был уверен) здесь играли из чистого патриотизма, исходя из некоего гипертрофированного, хотя и довольно смутного чувства гражданского долга - ибо тем самым они поставляли средства для национальной программы социального обеспечения, и тем самым немного смягчали суровое давление налогового пресса. Эдуард снова мимоходом поразмыслил об этом, гадая, одобряет ли он подобные методы; с точки зрения морали эта идея представлялась ему несколько ущербной, но, как бы то ни было, свои плоды она приносила, несмотря на дурной привкус. "Да и потом, - напомнил себе Эдуард, - ничего страшного, если время от времени я потрачу четвертак на благо бедным и ради снижения налогов".

Забыв о машине, он огляделся и увидел, что стоит в одиночестве посреди пустого холла, развернулся и зашагал к своему кабинету. Через несколько минут, избавившись от портфеля и закрыв за собой дверь, он сможет отправиться на встречу к своим ничем не занятым выходным.

Однако, повернув за угол, Эдуард обнаружил, что у дверей кабинета его кто-то ждет, прислонившись к стене с той возмутительной расхлябанностью, которая с неизменным постоянством была присуща пребывающим в ожидании студентам.

Эдуард прошел мимо него, позвякивая ключами и спросил:

- Вы ждете меня?

- Я Томас Джексон, сэр, - сообщил тот, отлепляясь от стены. - Вы оставили в моем ящике записку.

- Да, мистер Джексон, полагаю, что оставлял, - ответил Лэнсинг, вспомнив об этом и придержав дверь, чтобы студент мог войти в кабинет, затем последовал за ним и включил настольную лампу.

- Стул вон там, - сообщил он, направляясь к своему месту за столом.

- Благодарю вас, сэр, - кивнул студент.

Лэнсинг обогнул стол, подвинул стул и уселся: теперь ему нужна была груда бумаг, громоздившаяся на левом углу стола.