— Хм, — хмыкнул он, открыв третью калитку. — Разве можно отступать в сторону обратную отступлению. Это вот сейчас я отступаю, разве если повернуть обратно, я снова буду отступать? Неужели тогда куда бы я не шёл, я всё время отступаю?

Четвёртую калитку он с силой закрыл и сев на бревно, он выдрал крючок из обтянутой поролоном ручки, и стал раскладывать удочку. Он знал, что рыбалка может отвлечь от этой пустоты, от этой осени внутри, от внутренней слабости перед жизнью.

— Сушённые козявки, — думал он, кривя губы в презрительной улыбке. — Когда это пришло мне в голову? — он никак не мог вспомнить. — Когда это я придумал ловить этих несчастных козявок и прокалывать их булавками? Я сушённая бабочка. — сказал он вдруг себе и забросил удочку.

С того берега, как будто перелетев реку, в него впился взгляд. Он поднял глаза и посмотрел на желтеющие кусты. Как всегда того, кто смотрел, не было видно. Виталий положил удочку не сводя взгляда с кустов.

— Это будет всегда, — стал думать он, понимая, что эти мысли будут только увеличивать пустоту, только делать её сильнее, но уже был не в силах сдерживаться. — Вот этот взгляд, эти бабочки на бархате, эти статьи и книги, этот лист под грушей, эта чёрная гадюка, эти бесконечные пасмурные дни — это всё навсегда. Из это не сбежать, это мой берег, на котором всегда так. На котором нет жизни… Господи, неужели из этого никогда не выбраться?!

Он ощутил внутри лёгкое головокружение и стал проваливаться в пустоту, не чувствуя под собой абсолютно ничего, но всего через секунду с удивлением заметил, что крепко стоит на ногах. Он стал смотреть вперёд себя, и увидел человека сидящего на бревне, в бежевой куртке, съёжившегося, несчастного, обречённо смотрящего на него.