Но…

Чужие мы с нею стали, совсем чужие. Да.

… Банкет был в полном разгаре. Смотрю, а за Ирой все вьется какой-то хлюст. Прям такой весь из себя, выпивку подливает, все Ирочка да Ирочка, а глазки-то расчетливые, циничные. В мыслях он уже девочку мою попользовал к своей выгоде, выбросил на помойку и отправился другую богатую дуру искать.

Ира же млеет, пьяная уже, а много ли пьяной бабе нужно?

— Ира, дочка, — говорю ей тихонько. — А ты ничего не забыла?

— Ой, да брось, мама! Что я там должна помнить?

— Ну-ну, — говорю. — Смотри…

Они укрылись на лоджии и жадно целовали друг друга. Ира теряла голову от счастья: наконец-то! Наконец-то она станет женщиной, после стольких лет страха и махрового одиночества. Только это и имело значение. Только это одно. В окно смотреть было недосуг и незачем…

Дикий визг ворвался в квартиру, зазвенел под потолком. Я рванулась на лоджию…

Ира, полураздетая, стояла на коленях перед безжизненным телом своего несостоявшегося любовника. Окно было разбито крупным градом. За окном лупил бешеный ливень…

— Ма-ама-а! — Ирина увидела меня и бросилась ко мне, вцепилась и зарыдала в голос:- мамочка-а!

Я обнимаю ее, глажу по голове как когда-то в детстве. И молчу.

Молчу.

Сотни и тысячи женщин погибают от насилия. Их уничтожают все, кому не лень — маньяки, пьяная шпана, менты, собственные мужья… Десятки тысяч женщин в год погибают только от так называемого домашнего насилия!

А вот моей Иринке это не грозит. И пусть она никогда не сможет родить своего ребенка, — что поделаешь, за все в этом жутком мире надо платить. Да и не такая уж это страшная плата, если вдуматься.

Зато ни один скот не причинит ей боли. А ребенка из детдома взять можно, вон отказников сколько, в Великую Отечественную их столько не было, как сейчас… Зато ни один маньяк не сможет изнасиловать мою кровиночку! Ни один. Никогда!