Мое прежнее цивилизованное "я" изнемогло бы от отвращения, однако нацисты выбили из меня всю цивилизованность. Осталась только ненависть. Я стал кровожадным, алчущим мести чудовищем, которое никак не может насытиться смертями врагов.
Я не пытался бороться с этим чудовищем. Оно рвалось убивать. Я не возражал. По-моему, я смеялся во весь голос. По-моему, я звал Гейнора, вызывал его на поединок. Ведь у меня был меч, которого он так добивался. И это меч ждал его.
За моей спиной высыпали в коридор узники, сбитые с толку, не понимающие, что здесь творится. Я швырнул им ключи, которые подобрал в комнате охранников, а сам двинулся дальше. Когда я добрался до двора, выяснилось, что в лагере успели поднять тревогу. По территории бегали лучи прожекторов. Не обращая на них внимания, я заковылял к рядам бараков, где содержались менее "привилегированные" заключенные. Всех, кто норовил остановить или застрелить меня, я убивал на месте. Меч косил врагов, как серп жнет колосья, снес деревянные ворота вместе с колючей проволокой и охраной. Я подрубил стойку пулеметной вышки, и вышка обрушилась на проволоку, открыв заключенным дополнительный путь к спасению. А затем я уже очутился у бараков и стал сбивать с дверей замки и засовы.
Не знаю, скольких нацистов я убил, прежде чем открыл все до единой двери и выпустил узников, многие из которых шарахались от меня как от прокаженного. В замке по-прежнему светили прожекторы, началась стрельба, но при всем при том стреляли, похоже, наугад. Неожиданно на замковой стене возникла группа людей в полосатых робах и устремилась к прожектору. Миг - и лагерь погрузился во тьму, ибо прожекторы, начиная с первого, гасли один за другим. Мне послышался голос майора Гауслейтера, исполненный животного ужаса и потому хорошо различимый среди общей сумятицы.