Оуна вынула стрелу, наложила на тетиву, прицелилась.

Она дважды оглядывалась через плечо, словно не веря, что ее отец дал себя обмануть, что Древний принял жертву - и сгинул, отказав нам в помощи, которую вроде бы посулил.

На сером горизонте что-то сверкнуло. Возникла алая искра, помедлила - и устремилась к нам. Послышался басовитый звук, будто кто-то тронул струны гигантской гитары, и мироздание отозвалось эхом.

Эльрик поднялся и с усмешкой подковылял к нам. Он тяжело дышал, как волк после долгой пробежки. Взгляд его выражал торжество, безумное, дикое торжество.

Он ничего не сказал, уставился на алое облако, стремительно приближавшееся к лагерю, у которого несли стражу Десять Сыновей.

Потом вскинул подбородок, воздел над головой черный меч и запел.

Я знал эту песню. Я знал Эльрика. Я был Эльриком - некоторое время назад. Я знал, что означают слова песни, понимал каждое слово в отдельности. Но даже не догадывался, пока Эльрик не запел, как прекрасна эта песня. В жизни своей а я был завсегдатаем концертов - я не слышал ничего похожего. В песне было все - и угроза, и торжество, и необузданная жестокость и жажда крови, - и все же она была прекрасна. Мне почудилось, я слышу, как поет ангел. Голос Эльрика выводил диковинные рулады, сливавшиеся в гармонию. На мои глаза навернулись слезы, сердце сдавила щемящая тоска: я оплакивал человека, которого убил собственными руками, я слышал песнь скорби, равной которой наш мир не ведал.

На мгновение труги остановились, зачарованные песней.

Я посмотрел на Оуну. Девушка плакала. Она видела в своем отце что-то недоступное моему пониманию - и, по-моему, пониманию самого Эльрика.

Песня окрепла, и я сообразил, что Равенбранд слил свой голос с голосом мелнибонэйца. Звук был почти осязаем, он окутал меня, и я воспринял его во всей полноте, во всем многообразии тысячи эмоций, пронизавших мою душу и впитавшихся в мою кровь. Эта песня укрепила мой дух - и ослабила физически: ноги подгибались, я едва мог стоять.