Я спросила, не дать ли ему воды. Он сперва просто смотрел на меня глазами, бледными как небо, открывал и закрывал рот, как выброшенная на песок рыба. Потом сказал: «Вода мне не поможет». Только эти четыре слова, с незнакомым мне выговором. Тогда я спросила, не могу ли я еще что-нибудь сделать, а сама все оглядывалась через плечо, не увидит ли нас кто. Но дорога была пуста, и в небе все чисто. Он долго молчал, прежде чем ответить.

— Что он сказал?

— Он сказал: «Спасибо, но ты мне ничем не поможешь». А я спросила, не ангел ли он. Он улыбнулся — чуть-чуть. «Нет, — сказал он, — не ангел, нет. Но я — летун». Я спросила, в чем разница. Он снова улыбнулся и ответил: «Может, теперь разницы уже и нет. Ты знаешь про летунов, девочка? Кто-нибудь из вас еще помнит о войне?»

— И что вы ему ответили?

— Правду. Сказала, что никто не знает о войне, если только он говорит не о битве на Стадионе Света, что случилась за двадцать лет до того. Он погрустнел, как будто надеялся услышать другое. Я тогда спросила его, не солдат ли он. Он ответил, что солдат. «Летуны — это воины, — сказал он. — Такие, как я, ведут великую войну против врага, о котором вы уже забыли».

— Какого врага?

— Против бренчалок. Они существуют, но не такие, какими мы их представляем. Они не пробираются ночами в окна спален, тикая жестяными телами, с лицами-черепами, и из спины у них не торчит ключ, как у заводной игрушки. Но они настоящие.

— Зачем они?

— Их сделали, чтобы работать вместо людей по ту сторону неба, там, где воздух такой разреженный, что люди не могут дышать. Люди сделали бренчалок такими сметливыми, чтобы те могли выполнять работу без точных указаний, что делать. И они получились хитрее лисиц. Бренчалки пожелали взять наш мир себе. Это было еще до наступления Великой Зимы. Летун сказал, что люди, такие как он, — солдаты, рожденные и выращенные для сражений с бренчалками, — только они и сдерживают их до сих пор.